Get Adobe Flash player
Главная Краеведение дер. Кислово Утро в Вяжном. Федин К. (упоминание о д.Кислово)

Утро в Вяжном. Федин К. (упоминание о д.Кислово)

Краеведение

Константин Федин

 

УТРО В ВЯЖНОМ

На заговенье перед петровками березовые рощи во­круг Вяжного прозрачны, как изумруд, и, как изумруд, переливает глубокой зеленью вяжновская лужайка.

Чуть свет посреди лужайки кончили устраивать кару­сель, и, когда голубая утренняя дымка тумана приземли­лась и роса закаталась на траве в прозрачные крупные горошины, карусельщик перекрестился и мотнул головой музыкантам.

Гармонь взвыла радостно, как животное, которое дол­го держали взаперти и вдруг пустили на волю. Барабан, не более звучный, чем корыто, с усилием применился к такту музыки, но потом мужественно и усердно держал его, безжалостно разрубая тишину утра. Первую минуту казалось, что природа не вынесет оскорбляющего безобра­зия ринувшихся на нее звуков. Казалось, что повянет трава, что березы кинутся в бегство, что разверзнется земля, что само небо падет на лужайку, чтобы поглотить музыкантов вместе с каруселью. Но природа быстро опра­вилась и легко отыскала звуки, примирившие ее с неожи­данной музыкой.

Сначала забрехал дурковатый кобель. Он спал покой­ным утренним собачьим сном, когда раздался исступлен­ный вопль гармони. Он вскочил, как от пинка, хвост его опустился, нижняя челюсть отвалилась и задрожала. Но он разглядел пестрые пятна карусели, понял, что это сделано человеком, пришел в себя и, побежав прочь, не оглядываясь, начал брехать.

Сейчас же за кобелиным лаем раздалось гоготанье гусей. Целое стадо их, пригнув к земле шеи, шипя, двину­лось по лужайке к карусели. Воинственные, неумолимые гуси наступали на раскрашенных деревянных лошадей, готовые разорвать их, если они сделают хоть одно вра­ждебное движенье. Но лошади пучили свои деревянные глаза куда-то в небо и были неподвижны, как пни. А странные, отвратительные звуки сильней и сильней вы­рывались из их внутренностей. Тогда гусей обуял ужас. Тот, что наступал в голове стада, раскрыл крылья, при­поднялся, на прямой, как палка, шее задрал высоко го­лову и, замахав крыльями, побежал, почти полетел в сторону от карусели, в березняк. Следом за ним, с гого­том, бросилось все стадо, свистя и хлопая крыльями, внезапно выросши и широко разметнувшись по зелени белым облаком.

Так началось утро. Какие-то неуловимые звуки — мычанье, вздохи, хрюканье, лай, клохтанье и ржанье — отозвались на музыку карусели, и вдруг стало ясно, что только гармонь и барабан, что только эта музыка уместна среди застывших березовых рощ, на траве, обсыпанной серебром росы, под небом, еще не успевшим посинеть, чуть розовым и холодным на востоке.

С  плотины, накрытой многолетними ветлами, которые скрывали деревню, долетели голоса ребятишек. Малень­кие, одетые в бесцветное, латанное на коленках и локтях тряпье, босоногие, похожие на грибы — в своих огромных, сползающих на шеи картузах,— парнишки мчались по плотине на лужайку. С гиком они ныряли в ямы, выска­кивали из них, спотыкались и падали на руки. Из-под их ног сверкающими веерами разлетались брызги сшиблен­ной с травы росы. Они наступали на карусель дружнее и воинственнее, чем гуси. Шагах в десяти от карусели их точно осадили: гармонь нежданно смолкла и последний удар барабана одиноко грохнул в тишине. Парнишки стали.

Синие, карие, желтые, белесые глазенки, неумытые, но прозрачные и блестящие, впились в чудных, украшен­ных позументами лошадок.

На лошадках были седла, уздечки, гривы их были кудлаты и буйны, копытца горели, хвосты стояли торчмя, как трубы. Сами же кони были не больше старого барана и головы держали по-бараньи, вот-вот забодают.

Мальчуганы не двигались и молчали. У них подерги­вались кулачонки, они старались перехватить дыханье, утишить его — шумное, разгоряченное быстрым бегом,— но груди не слушались их, и только рты вздрагивали и разевались, как клювы птенцов, которые не научились клевать.

—   Глянь,— проговорил наконец синеглазый мальчон­ка,— как у дяди Фанаськи!..

И он мотнул головой на рыжего коня. Ему сразу ото­звались двое:

—    Ска-зал! У Фанаськи!

—    Чего вре-ешь?.. Фанаськин — чалый!

Тогда синеглазый, оттопырив губы и шмыгая носом, закричал:

—   То — старая, а жеребенок — рыжий, много ты зна­ешь!

Кто-то постарше спросил:

—    Который по второй траве ходит?

—    Ну да, по второй, рыжий! Намедни с ночного убе­жал,— Фанаська весь лес объерзал!..

Тут заговорили все сразу и — незаметно—придвину­лись к карусели. Сначала потрогали стремена, соблюдая черед — один за другим, потрогали тихонько, оттопырен­ными, корявенькими пальцами. Потом кто-то слегка хлопнул рыжего коня ладонью по крупу и сказал баском:

—   Балуй!

Конь плавно закачался на железном пруту, и над ним, под полотняным балдахином, заиграла золотом фольга позументов.

Ребятишки смеются, и улыбка уже не сходит с их лиц. Она плавает по коричневым упругим щекам, выглядывает из-под козырьков, прячется и не может укрыться в ясной глубине глаз, растягивает и смешно собирает дудочкой обветренные губы.

Вот какой-то кривоногий осмелился вставить босую ступню в маленькое стремя — подпрыгнул, гикнул, соско­чил на землю, полетел кувырком.

Смех.

Вот кто-то схватил белого коня за верхнюю губу, на­гнулся, заглянул в самый оскал, проговорил:

—   Старый, ч-черт!

Опять смех.

Карусельщик — прыщеватый человек с сизым, как не­дозрелая слива, носом,— держа в руке кнут, подошел к ребятам и сказал:

—   Чего озорничаете? Айдате на деревню сказать, что кару селя открылась!

Парнишки отступили на полшага и промолчали.

—   А сколько ж стоит? — спросил синеглазый.

—   Три копейки.

—   За один раз?

—   Ну да, за раз.

Синеглазый подумал.

—   А много ж в разу кругов? — спросил он.

—   Там сосчитаешь,— ответил карусельщик.

—   Три ко-пей-ки! — издевательски протянул синегла­зый.— На три копейки-то — ого!

И он нахлобучил поглубже картуз.

Еще постояли и поглядели молча на карусельщика. Крошечный мальчуган прошепелявил:

—   Ты сперва поверти ее порожнюю.

Над ним засмеялись, он заробел, повернулся и бро­сился по лужайке на деревню, крикнув почти у плотины:

—   Я побег!

Тогда по его следу кинулись остальные ребята, подняв опять дружные крики.

Так началось гулянье в Вяжном на заговенье перед петровками — обычай давний и прочный. И едва подня­лось над рощами солнце и тени от берез укоротились, во­круг запестрело девичьими нарядами.

Там, где девки двигались врассыпную, мелькая меж­ду берез, было похоже, что березы меняются местами, то перебегая, то останавливаясь.

По дороге, разрезавшей березняк на два ломтя и уходив­шей вдаль, девки спускались к лужайке густою тол­пой. В белых платках и рубашках, они были облеплены пятнами света, пробившимися сквозь листву. Рощи стоя­ли изумрудно-зеленые, почти голубые, и голубое небо над ними, окученное белыми облаками, переливало в зе­лень, почти в изумруд. Белая береста стволов и белые девичьи платки кучились в изумруде зелени, точно обла­ка в небе, так что не было конца земле и начала — небу. Все кругом утопало и колыхалось в какой-то ослепляю­щей бело-зеленой топи.

И в этой топи чуть приметной рябью вспыхивали са­рафаны— желтые, как яичный желток, алые, как кровь, вишневые, лазоревые.

Народ шел с трех сторон — больше всего по дороге через рощу, потом t плотины и напрямки через изгородь: тут девки, держась за колики, переваливались через жер­ди или подлазили под них и затем долго охорашивались, тряся сарафанами, перетягивая пояса и расправляя угол­ки головных платков.

И вот гулянье в разгаре.

Столбы, на которых крутится карусель, раскачались, и оттого бег ее неровен: кони то взлетают наверх, то па­дают почти до земли. Но карусель вертится стремительно, балдахин над ней пузырится, позументы, того и гляди, оторвутся и полетят во все стороны.

Карусельщик вспотел, прыщи на его лице раскрасне­лись, нос посизел еще больше. Он едва успевает стегать кнутом мальчишек, которые норовят прокатиться на да­ровщинку: они налипают на карусель, как овода, стаски­вают за ноги платных наездников, носятся стаями по кругу вперегонки с полюбившимся конем, и восторжен­ный, упоенный крик их порою заглушает гармонь с бара­баном.

Но гармонь и барабан карусельщика не одиноки. Жи­вое кольцо ребятишек, опоясавшее карусель, смыкается с другими кольцами, раскинувшимися по лужайке. Эти кольца покойнее и плотнее, девки и парни стоят в них недвижно, и только в середине каждого кольца топчутся и поводят руками плясуньи. Гармони тут побрехивают сдержанней, чем у карусели, но их много и они неутоми­мы, неустанны, как грохот и вздохи воды на мельничных колесах.

Парни уже давно встретились с девками, но держатся все еще скопом, как и девки, не разбиваясь, локоть к локтю. Лица у них сосредоточенны, почти важны, а рты выплевывают подсолнечную шелуху, как чесальные ма­шины — шерстяные охлопья.

Среди них Алексей необычен и непрост. У него тон­кие, подвижные руки, не по-деревенски быстрая, подер­гивающаяся улыбка, он складен, остроплеч и невысок. Девки косятся на его ситцевую рубаху — в лиловую полосочку с широким вырезом на голой груди и смешно пришитым сзади матросским воротником. В этой рубахе Алексей похож на гусеныша, но смеяться над ним стыд­но: он знает толк в городской жизни и безбоязненно вво­дит на деревне новую моду.

Когда он выбрал себе по душе место в кругу и стал рядом с гармонистом, по-приятельски мигнув ему глазом, у девок, снаружи круга, поднялась возня.

—   Христя, Христя,— завизжала какая-то девчонка, и тут же нутряной хохот рассыпался над головами.

—   Ой, мамонька, ой буюсь щекотки!

—   Щипай ее, щипай!

—   Хри-стя-ах-ха-ха-ха! Не тро-онь!

—   Ой, ой! Бу-ю-усь!

Визги вдруг сплелись в клубок вопля, и таким же клубком закружились по лугу расцвеченные, рябые сара­фаны. Кого-то тянули в круг, кто-то упирался, и вот круг сломан, сбит, круга не стало, и пестрое месиво из плат­ков, расшитых рубах, бронзовых рук, лаптей, сарафанов и голых пяток катается по затоптанной, раздавленной траве лужайки.

Алексей исподтишка толкнул в кучу девок парня, тот, падая, потащил за собой соседа, и через секунду девки голосили под тяжестью жестких, ширококостных мужичь­их тел.

Алексей глядел на свалку со стороны, улыбка его каж­дый миг менялась, то насмешливая, то снисходительная, она внезапно угасала, его челюсти начинали угловато дрожать, и тогда лицо мутнело и становилось скучным. Но в то же мгновенье он был опять прежним Алексеем — складным и модным деревенским кавалером.

Возня так же быстро прекратилась, как началась.

Круг заново образовался, и девки по-прежнему плотно установились плечом к плечу.

С ними была и Христя. Она увязывала в узелок за­стиранный носовой платочек, набитый подсолнухом, и лицо ее было плохо видно. Потом она по-бабьи поправила выпавшие из-под платка волосы, подняла голову и гля­нула кругом.

Парни напыжились. Алексей выставил вперед одну ногу в широченной округ ступни матросской штанине и подтянул кверху брови. Гармонист неожиданно крякнул и восхищенно перебрал дискантовые лады своей двухряд­ки. Христя еще не отдышалась от возни. Она полоснула по кругу двумя слепящими рядами коротких, почти квадратных зубов, набрала в грудь воздуху, поджала себя кулаком под бок и выдохнула:

- Ой, девки, чегой-то мне колет!

Когда она смеялась, круглые щеки ее подкатывались шарами под глаза и блеск ее взгляда прятался, исчезал в упругости этих налитых кровью шаров. Казалось, что кровь должна брызнуть из ее щек — так туги они были и так густ был их цвет.

Девки полегоньку толкали Христю на круг, но она не сходила с места, играя зубами и оглядываясь, и ей было хорошо, что все ждут, когда она запляшет, и что все на нее смотрят.

Алексей вдруг громко сказал:

—   Ломайся еще!

Христя быстро обернулась к подружкам:

—   Без вас не знаю, что делать?

И вышла на середину.

Гармонь ковриком расстелила перед ней плясовую. Она утерла губы, зажала потуже в одной руке узелок с подсолнухами, другую согнула в локте так, что кисть пришлась вровень с плечом, и начала притопывать. Лицо ее стало сосредоточенным, как будто она делала работу, требовавшую от нее всего внимания. Только ноги, глухо уминавшие лаптями траву, да рука, которой она поводи­ла перед лицом, были в движении,— туловище точно за­каменело, и лишь теперь стало видно, как крепко и строй­но Христя сбита, как округла покатость ее плеч, плавно изогнута спина. Она перебирала ногами все чаще и за­мысловатей, все гулче отзывалась под ней земля, и ее грудь, натуго обтянутая полинялым сарафаном, вздраги­вала так же упруго, как налитые кровью щеки.

Долговязая девка в голубом небесном сарафане вырва­лась на круг, развевая платком и пристукивая полусапож­ками. Но на нее не смотрели, она маячила перед Христей больше ради порядка, чем из соревнованья, и пуще всего боялась ей помешать.

Да ей и нельзя было помешать. В сотне плясуний глаз выбрал бы ее, не оторвался бы от крутого сгиба ко­ричневых локтей, от бедер, легко трепыхавших под сара­фаном, от раскрытой простоты всего ее тела.

—   Ой, дья-вол! — взвизгнул тихонький паренек, под­бирая выползшие на губу слюни.

Он толкнул плечом Алексея.

Тот важно переступил с ноги на ногу, повернулся спиной к плясуньям и не спеша растолкал ребят и девок.

Как только он вышел из круга, гармонь, точно замо­рившись, начала сдерживать свой бег. Пляска кончилась, новых охотников не нашлось, девки сбились в гурьбу, пошли к роще.

Поодаль от карусели у заброшенной риги притули­лись слаженные наспех палатки из половиков. Под их душной сенью на жердочках болтались две снизки бара­нок, засохших до окаменелости, и стояли высокие мешки с подсолнухом. Девчонки неподвижно глазели на лаком­ства, держась за руки, выпятив маленькие, похожие на пузыри животы.

Девки мешкались около лавок, завязывали в платочки подсолнух, потом уплывали в березняк.

Там, в пряном, стоячем духе бересты, подслащенном прелью старых кочек, разомлелые девки зачинали песни, но песни не пелись, обрывались, вязли в сладкой духоте рощи.

Кто-то приметил, что Христя отбилась от ватаги, за­шла за березы. Ей аукнули раз, другой глубокими мед­ными голосами. Она отозвалась неиздалека, едва затихли переголоски рощи:

—   Девки, тут подосиновики — во-о!

Ей в ответ посыпались веселые крики:

—   Ступай подальше, у кусты, там такой вырос — не подломишь!

—   Коли кузова недостанет — сбирай у подол!

—   Христя-у! Оставь нам отведать!

Смех и визги колыхнули духоту, стоячий березовый дух закачался между стволов и—точно за смехом — с лу­жайки в рощу набежал ветерок, принес с собой грохот барабана, россыпь гармоней, звон голосов.

Христя на минутку прислушалась к шуму, подоткнув пальцем тугую щеку, потом махнула рукой в сторону девок и крикнула скорее самой себе, чем девкам:

—   Завидки взяли!

С размаху она кинула подосиновики наземь, они уда­рились о березу и разломились.

Христя побежала сквозь березняк. Роща была редень­кая— участок числился за сельским обществом, и оно расчищало его с усердием. Перепрыгивая через кочки и легко разминаясь с деревьями, Христя выскочила из рощи в поле.

Хлебами, чуть тронутыми прожелтью, шел Алексей. Лиловая матроска его потряхивалась в лад развалочке и слегка пузырилась от ветерка. Он переступал с ленцой, попыхивая тоненькой папироской.

Христя, подобрав сарафан, догнала его. От нее несло жаром, пот бисером обметал ее брови и верхнюю губу, щеки еще туже налились кровью.

Алексей бросил окурок в хлеб.

—   Раньше бы так,— проговорил он с достоинством.

—   Девки видали,— сказала Христя, переводя дух и оправляясь.

—   Пускай!

 

—   Тебе пускай!..

Алексей неожиданно взмахнул рукою, ударил ладонью об коленку и принялся внимательно счищать со штанины раздавленную муху.

—    Болтают,— сказала Христя.

—    Больно надо! — ответил Алексей.

Он не ускорял шага, и вся его осанка говорила, что ничего особенного не случилось. Он только мельком взглянул на Христю. Но когда они зашли в кусты, буйно разросшиеся на речном берегу, Алексей охватил Христи­ну спину, просунул руку под мышку и сжал в горсти крепкую грудь. Христя показала ему квадратные зубы и взяла другую его руку...

Потом они лежат на берегу, у самого спуска к реке, так что видно недвижную черную воду. Здесь—точно ладаном — приторно пахнет аиром, и от его запаха и от усталости, такой же приторной, как аир, Христю клонит в дрему. Она раскинулась навзничь, подложив под заты­лок ладони, на груди из-под сарафана у нее выбилась рубашка, белый платок с головы валяется рядом, и ред­кие короткие волосы растрепались.

Алексей положил голову на Христин живот и стара­тельно снимает со своей матроски нацепившиеся былин­ки. Лежит он бочком, неудобно, боясь смять разглажен­ные модные штаны. Вдруг он вскакивает, бросается к воде и задирает вверх голову.

Христя приподнимается на локоть.

—    Ты чего? — спрашивает она.

Он не отвечает.

—    Лексей!..

—   Журавль,— говорит он, глядя в небо.— Низко, черт!

—    Большущий? — спрашивает Христя.

Алексей подходит к ней, поправляет кепку и налажи­вает под козырьком кудряшку.

—   Жалко, не было нагана, дома забыл: из нагана — враз! — произносит он, подбоченясь.— Они завсегда боль­шущие. Летось мы с мельником одного подбили. Высоко! Он из своей бескурковки ка-ак бахнет! Я подбежал — он на боку, только крылом упирается да ногой. Нога здоро­вая! Я его хотел з'зять, а он меня клювом вот это место ка-ак долбанет! До дырки! Здо-оровый! Ну, потом я до­гадался: шею ему отвернул...

—    Ты про наган брешешь?

—    Чего? А из армии, не хочешь? Собственность.

Христя смотрит на Алексея с гордостью. Он осанивается и стоит молодцом.

- Леша, а Леш,— зовет она.

—   Ну?

Он отворачивается, словно собравшись уходить.

—   Ты теперь коло Таньки увиваешься?

—   А ты коло кого?

—   Истинный бог, Лексей, коли ты про Степку, так он сам.— быстро говорит Христя.

Но Алексей уже обижен. Он хмуро оглядывает себя с головы до ног и десятый раз отряхивается.

—   Его отец женить хочет,— торопится Христя.

—   Может, тебя посватает? — перебивает ее Алексей, и тут же говорит с городской ужимочкой: — Ну, будьте в полном здоровье, мне пора!

Он ныряет в кусты.

—   Леша! — кричит Христя.

Он не отзывается. Треск сучьев и листвяной шорох скоро стихают.

Христя поправляет волосы и принимается растягивать на коленках смятый подол сарафана.

1925